Глава ленинграда во время блокады страдал от ожирения

Пока в блокадном Ленинграде умирали от голода жители, Жданова (в современ. варианте мэр) лечили от ожирения!

Радио Свободы, программа «Грани времени» 14 февраля 2014

Владимир Кара-Мурза: У философа Игоря Чубайса, автора книги «Российская идея», свой взгляд на историю блокады Ленинграда.

Игорь Чубайс: Мы точно теперь знаем, что блокады в традиционном ее понимании не было. Не было кольца вокруг города, в город попадала не только авиация, но и 60 километров ладожского берега было под контролем советской армии. Сохранялась широкая полоса в несколько десятков километров, которая соединяла Ленинград с Ладогой, а дальше по Ладоге был путь на большую землю. Блокады не было. Второй вопрос – существовала техническая возможность снабжения города. Десятки, даже сотни судов были на Ладоге, ладожская флотилия могла снабжать город. Фактически продовольствие поступало каждую ночь, его доставляли одной, максимум двумя баржами, – а там была сотня баржей. Можно было гораздо больше привезти продуктов. Есть противоречивая информация, некоторые мемуары показывают, что на самом деле в городе были большие запасы продовольствия, но в этом еще нужно разбираться. И совершенно ясно, что существовал чудовищный разрыв между снабжением власти и той смертной дозой хлеба, которую получало большинство ленинградцев. То есть номенклатура вообще никаких ограничений не испытывала в своем питании. Жданов страдал от ожирения. И это является еще одним аспектом преступления. Почему все это получилось, почему в городе погибли 1-1,5 миллиона человек? То ли это сталинская бездарность, то ли это борьба с жителями имперской столицы, ненависть к России, к Петербургу, целенаправленные действия. Это пока до конца не ясно.

Никита Петров: Что происходит в осажденном Ленинграде? Верхушка питается, НКВД питается, войска снабжаются, а те, кто с точки зрения власти балласт, – да пусть хоть сгниют» Могли же накормить крестьян в 1932-33 году, когда был голодомор? Могли, но не кормили. Так же и с блокадой – могли спасти население, но спасали тех, кто служит непосредственно государству. В этом смысле сталинский режим – продолжение того презрения к населению, которое является, к сожалению, нашей давней национальной болезнью. И это продолжается сейчас. Может быть, это и есть духовные скрепы нашего государства? Не хотелось бы!

Александр Петрушин «Тюменский курьер» №181 (3198), 1 октября 2011 года

Появление Жукова в Ленинграде совпало с выводом из-под города основных ударных соединений вермахта. Только после этого советские войска смогли остановить немецкое наступление на ленинградском направлении, но прорвать блокадное кольцо в районе станции Мга, где навстречу войскам Ленинградского фронта наступала 54-я армия маршала Кулика, не удалось.

Вскоре к Жукову присоединился первый заместитель наркома НКВД Берии комиссар госбезопасности 3-го ранга Меркулов. Для подготовки Ленинграда к возможной сдаче немцам. Совместно с партийным руководством города был разработан совершенно секретный «План специальных мероприятий по выводу из строя важнейших промышленных и иных предприятий Ленинграда на случай вынужденного отхода наших войск».

Согласно этому плану в городе должно быть уничтожено свыше 58 тысячи городских объектов: заводы, мосты, все стационарные энергетические установки, железнодорожные депо, телеграфные и телефонные станции, правительственные учреждения. Готовились подрывы кораблей Балтийского флота, торговых и промысловых судов «с такой целью, чтобы исключить возможность плавания кораблей противника в районе Кронштадта — Ленинграда, использования им фарватеров, рейдов, гаваней и каналов».

Для полного минирования объектов по плану «Д» (кодовое наименование операции в документах НКВД) у чекистов и саперов не хватило взрывчатки. Секретная операция проводилась в обстановке неразберихи, царившей на оборонных предприятиях города. Большинство руководителей не имело сведений о продвижении противника, не знало, что делать в первую очередь — производить эвакуацию оборудования и людей или готовить заводы и фабрики к уничтожению.

В ночь на 23 октября Военный совет Ленинградского фронта получил телеграмм у Сталина: «Судя по Вашим медлительным действиям, можно прийти к выводу, что Вы еще не осознали критического положения, в котором находятся войска Ленфронта. Если Вы в течение нескольких ближайших дней не прорвете фронта и не восстановите прочной связи с 54-й армией, которая Вас связывает с тылом страны, все Ваши войска будут взяты в плен. Восстановление этой связи необходимо не только для того чтобы снабжать войска Ленфронта, но и особенно для того чтобы дать выход войскам Ленфронта для отхода на восток для избежания плена, если необходимость заставит сдать Ленинград. Имейте в виду, что Москва находится в критическом положении. Либо вы в эти два-три дня прорвете фронт и дадите возможность нашим войскам отойти на восток в случае невозможности удержать Ленинград, либо вы все попадете в плен.

Мы требуем от вас решительных и быстрых действий.

Сосредоточьте дивизий восемь или десять и прорвитесь на восток. Для нас армия важней. Требуем от вас решительных действий. Сталин».

В этой телеграмме ни слова о мирном населении — стариках, женщинах, детях.

Если бы в октябре 1941 года удалось пробить коридор по занятому немцами южному берегу Ладоги, можно не сомневаться, что войскам Ленинградского фронта приказали бы оставить осажденную «вторую столицу страны» и прорываться к Москве для спасения «первой столицы».

В этом случае, считает историк Соколов, судьба населения Ленинграда могла бы оказаться еще более трагичной, чем оказалась в действительности. Ленинград фактически висел на волоске от страшной трагедии. В оставленном войсками городе могли начаться взрывы. Масштабность плана «Д» свидетельствует о том, что после взрывов Ленинград просто перестал бы существовать.

источник

«Лента.ру» продолжает цикл статей о пирах правителей во время изнурительных войн и других серьезных кризисов. В прошлый раз мы рассказывали о том, как пировала дочь Петра Первого — императрица Елизавета Петровна, когда русские сражались в Семилетней войне и впервые вошли в Берлин. На этот раз речь пойдет о голоде, свирепствовавшем в блокадном Ленинграде. При этом представители власти умудрялись в изобилии поглощать не только обычные продукты, но и баловать себя деликатесами.

«Представь, что ты живешь в городе, где нет тепла, а за окном тем временем минус 20. Хоть немного согреться можно только в том случае, если начнешь ломать свою мебель, рвать свои книги или же сможешь найти щепки, оставшиеся от соседней двери, которую только что разбомбили. А ты сам при этом живешь на кусок хлеба в день. Хлеба, сделанного из опилок, клея и еще чего-то мало съедобного. А еще у тебя нет света. Когда солнце садится, то становится совсем темно. При этом солнце встает где-то в 11, а уже в час дня начинает заходить. И везде дико холодно. Люди не могут жить при такой температуре, им нечего есть, никакой транспорт не ходит.

Машины перестали ездить еще в конце октября 1941 года. По городу передвигаются только грузовики, битком набитые оружием. Добраться куда-либо можно только пешком. В городе нет воды. Как люди могли жить в таких условиях? Я не знаю. Я знаю только одно: я бы не смог. Я едва ли могу назвать кого-то из моих знакомых, кто смог бы это сделать, а жители Ленинграда смогли», — рассказывал в эфире одной из американских телепрограмм в 1982 году автор книги «900 дней блокады Ленинграда» Гаррисон Солсбери. Он приехал в город в январе 1944 года, сразу после снятия осады. В то время он работал шефом московского бюро The New York Times.

Книгу о жизни в военном Ленинграде он написал в 1960-е годы. В ней автор подробно описывает, как жил член Военного совета Ленинградского фронта Андрей Жданов. «Он редко выходил за пределы Смольного. Там была кухня и столовая, но он почти всегда ел в своем кабинете. Еду ему приносили на подносе, он ее торопливо проглатывал, не отвлекаясь от работы (…). Питались они [члены номенклатуры] несколько лучше остального населения. Жданов и люди из его окружения, как и фронтовые командиры, получали военный паек: 400, не более, граммов хлеба, миску мясного или рыбного супа и по возможности немного каши. К чаю давали один-два куска сахара», — писал журналист. Он пояснил, что никто из высших партийных руководителей «не стал жертвой дистрофии, но морально они были истощены».

Однако совсем другая картина предстает со страниц книги писателя Игоря Атаманенко, внука личного кардиолога Жданова: «В то время как простые ленинградцы получали по 128 граммов хлеба в день, Жданов и его сотоварищи в блокаду ни в чем себе не отказывали. Особенно хорошо это знали врачи, которым подчас приходилось спасать высшую партийную элиту от последствий неумеренных обжорств и возлияний. Она рассказывала, что у него на столе всегда были в изобилии деликатесы и разносолы. Бабушка сама видела, как во время блокады в Смольный привозили и свежие овощи, и живых барашков, и живую птицу».

Однажды, когда охранники тащили наверх корзину, доверху набитую съестным, выпала живая курица, однако мужчины этого не заметили. Тогда кардиолог Атаманенко вместе со своей подругой рентгенологом спрятали птицу в медицинском кабинете. Курица начала нести яйца. И обрадованная женщина стала приносить их домой, чтобы покормить свою маленькую дочь. Однако это продолжалось недолго. Одна из пациенток впотьмах наступила на птицу, курица так перепугалась, что перестала нести яйца, «ее пришлось зарезать скальпелем и съесть».

Многие писали, что представители советской власти, несмотря на голод, царивший в блокадном Ленинграде, устраивали застолья. Эта информация не раз вызывала жаркие споры. Так, оператор центрального узла связи, располагавшегося во время войны в Смольном, писал, что банкетов не видел. Однако вспоминает, как высокопоставленные чиновники всю ночь напролет отмечали праздник 7 ноября: «К ним в комнату мимо нас носили тарелки с бутербродами. Солдат никто не угощал, да мы и не были в обиде. Но каких-то там излишеств не помню».

Во время блокады высшее государственное и военное руководство Ленинграда получало паек куда лучше, чем большинство городского населения. Точно так же, как и солдаты, которые в окопах питались лучше горожан, а летчики и подводники кормились лучше пехотинцев.

Из дневников инструктора отдела кадров райкома ВКПб Николая Рибковского, опубликованных в феврале 2016 года, следует, что он, несмотря на сложившуюся военную ситуацию, проблем с едой не испытывал. На завтрак ел макароны или лапшу, кашу с маслом и выпивал два стакана чая с сахаром. Днем на первое ел щи или суп, на второе — мясо.

В марте 1942 года Рибковский описывал свое питание в стационаре горкома партии, который размещался в одном из павильонов закрытого дома отдыха партийного актива Ленинградской организации: «Питание здесь словно в мирное время в хорошем доме отдыха. Каждый день мясо: баранина, ветчина, курица, гусь, индюшка, колбаса. Или рыба: лещ, салака, корюшка, и жареная, и отварная, и заливная. Икра, балык, сыр, пирожки, какао, кофе, чай, триста граммов белого и столько же черного хлеба на день, тридцать граммов сливочного масла и ко всему этому по пятьдесят граммов виноградного вина, хорошего портвейна к обеду и ужину.

Да. Такой отдых, в условиях фронта, длительной блокады города, возможен лишь у большевиков, лишь при Советской власти. Что же еще лучше? Едим, пьем, гуляем, спим или просто бездельничаем и слушаем патефон, обмениваясь шутками, забавляясь игрой в домино или в карты. И всего уплатив за путевки по 50 рублей!»

источник

У Левконои оказывается тётка друга матери (как-то она меняет показания, чья это тётка — подчеркнул в цитатах) интересное рассказала про блокаду. Правда совки уже постирали её комменты (или она сама это сделала, чтоб её не донимали), но в кеше яндекса они есть. Стоит также понимать, что это свидетельство из третьих уст («тётка» — мать Левконои — сама Левконоя, жидовка, ненавидящая советское) — т.е. это лишь отправная точка для установления факта закапывания охраной Смольного испортившихся деликатесов в блокаду. На мой взгляд — такое вполне могло быть, если уж какой-то мелкий профсоюзный шнырь Рибковский мог есть доме отдыха по довоенным санаторным нормам усиленного питания — икра и балык в какой-то довоенный паёк входит, то что удивительного, что начальство в Смольном питалось ещё лучше, а остатки закапывались. Судя по тому, как большевицкое начальство себя вело в голодоморы — обжорство блокадника Жданова ни капли не удивляет.

Кстати, привет тупым совкам, которые прочитали в редратовской вике «опровержение мифа про обжору Жданова» (которое ни капли не опровержение) и теперь сомневаются в дневниках Рибковского. У меня в посте приведены выходные данные публикации, из которой взяты цитаты, и архивные координаты самого дневника (архив-фонд, дальше нету) — сходите да проверьте.

http://serednyak.livejournal.com/99705.html?thread=157817
Это правда.
У близкого друга моих родителей была тетка, которая в блокаду служила в охране Смольного. В их обязанности, в частности, входило ЗАКАПЫВАТЬ то, что протухло: икра, апельсины. Потому что все помойки обшаривали горожане и они бы это нашли.
Тетка рассказала это только в конце 80х
, буквально на смертном одре, когда ей уже нечего было бояться и незачем было лгать.
Вот что возили по «дороге жизни» и гибли.
оригинал сохранённая копия
9 ч. 43 мин. назад · комментарий levkonoe в журнале serednyak

Re: Бедная тётушка. свернуть полный текст
Нет, не странно. Она была совсем простая тетка, а с них брали очень страшную подписку о неразглашении. Это военная тайна была — что жрал Жданов и прочие упыри.
Только в перестройку осмелилась рассказать.
А страдала она или нет в блокаду — это пусть на вашей совести останется, авось вам придется попасть в такую ситуацию, как блокадники — тогда и пошутите.
оригинал сохранённая копия
6 ч. 46 мин. назад · комментарий levkonoe в журнале serednyak

levkonoe
2008-12-26 03:12 pm UTC (ссылка)
Моей маменьке тетка друга нашей семьи, умирая, рассказала, что она служила в блокаду в отряде по охране Смольного, а именно в команде, которая закапывала протухшую икру и апельсины.
Я написала как-то про это в сообществе soviet_life, так набежала стая каких-то шакалов, чуть от злобы не обосрались. Доказательства им подай. Какая там брехня — простая женщина, необразованная, ни разу не диссидентка. Ей и не выдумать такое. Всю жизнь молчала — боялась, и несла в себе этот ужас. У нее тоже, наверное, родные умирали.

levkonoe
2008-05-10 03:47 pm UTC (ссылка)
А у меня дедушки не было. Бабушка была мать-одиночка. Она не воевала. Она в тылу была, с ребенком (с мамой то есть моей) и со старой матерью.
Ей нельзя вспоминать о войне?
Как в Воронеже всем твердили, что город не сдадут, а кто будет паниковать — расстрел. И как она, пойдя вечером за солью к партийной подруге, увидела, что они втихаря грузят мебель (мебель же надо спасать). И как она схватила ребенка и мать, и ушла в чем есть из родного дома в никуда (в детстве эта мысль — взять и уйти из дома в никуда — пугала меня до дрожи), а вслед уже в город входили немцы. Город сожгли, жителей кто не ушел угнали куда-то.
Чего-то мне не хочется бить в фанфары?
А папина тетка только в конце 80-х рассказала, где она служила в войну: раньше боялась. Она служила в охране Смольного. Блокадница. В их обязанности входило закапывать протухшую черную икру и апельсины, которые не смог сожрать Жданов. Это вот что возили по Дороге Жизни. Выбросить это в блокадном Ленинграде нельзя было — по всем помойкам рылись люди.
Вот такие вот мои ветераны. Вот так уж не орали они «За Рррррордину», не пришлось. Плохие ветераны, некачественные. Уж извините.

Ещё потёртые комменты (1, 2 — может съедут ссылки потом):

http://krupelega.livejournal.com/41838.html?thread=1417326
вот, вот. Оно самое.
А у моей маменьки была знакомая старуха, которая в блокаду работала в охране Смольного. Она на смертном одре рассказала, что они закапывали прокисшую икру, апельсины не сожранные Ждановым и прочими упырями. Выбросить ведь нельзя было — все помойки обшаривались.
Вот что возили солдатики по Дороге жизни.
Чего же их потомки будут ненавидеть Софью Власьевну.
оригинал сохранённая копия
9 ноября 2008, 0:09 · комментарий levkonoe в журнале krupelega

http://krupelega.livejournal.com/41838.html?thread=1428334
Вы невнимательно читаете, а сразу по морде лезете бить. Команда при Смольном была сыта. И это была их работа. Она тогда была не старухой, а молодой девушкой. Сверхсекретная такая работа в охране Смольного.
Тетка подписку давала и рассказала только перед смертью
. А маменька пересказала мне. Можете мысленно дать всем по морде, если вашей бабке от этого будет легче, но это было. Чего вы беситесь-то теперь?
оригинал сохранённая копия
9 ноября 2008, 19:26 · комментарий levkonoe в журнале krupelega

http://krupelega.livejournal.com/41838.html?thread=1430382
Чего вы хотите, девушка?
Икру и апельсины ел Жданов и прочие партийцы. Не прокисшие — свежие. Но так как все не сжирали, кое-что портилось. Выбросить в мусорник было нельзя, потому что все мусорники обыскивали голодные ленинградцы. Поэтому военизированная охрана Смольного это закапывала. Вероятно, ямы долбили ломами. А может быть и техникак была. Этого я не знаю. А бабка умерла от старости в 90-е годы.
Чем вы недовольны? Ко мне-то какие претензии, чего вы бранитесь тут как на базаре в советские времена? Это ж коммунисты жрали икру в блокадном Ленинграде, а не я, и не та несчастная бабка. Или вы хотите мне доказать, что Жданов голодал так же, как ваша бабка? А почему же тогда его в это время (исторический факт) лечили от ожирения?
оригинал сохранённая копия
9 ноября 2008, 19:44 · комментарий levkonoe в журнале krupelega

Девушка, я с самого начала так и написала.свернуть полный текст
Вы невнимательны, или читать не умеете. И бабка не моя, а знакомая моей маменьки Все это написано в основном комментарии. сколько раз еще вам разъяснить? ЖРАЛИ КОММУНИСТЫ В СМОЛЬНОМ, а охрана только закапывала. ОХРАНА ИКРУ НЕ ЖРАЛА.
Вы не нервничайте так, это вредно, а объясните: чего вы беситесь? Жданов был ваш дедушка или что? В чем причина вашего хамоватого, но не очень внятного наезда?
Дорогая Крупелега, извините, что тут такой разбор. Если бы дело было не у Вас в Жж, я бы разговаривала иначе. А тут пытаюсь понять: ко мне какие претензии? Я тогда еще не родилась.
оригинал сохранённая копия
9 ноября 2008, 20:03 · комментарий levkonoe в журнале krupelega

Читайте также:  Голосовое дрожание при ожирении

источник

В блокадном Ленинграде А.А. Жданов объедался деликатесами, в роли которых фигурируют обычно персики или пирожные буше, очевидно недоступные обычным блокадникам. Миф используется для «иллюстрации» привелигированного положения советских руководителей даже в самые суровые дни блокады и наличия у них беспрецедентных льгот по сравнению с обычными гражданами.

«…руководивший блокадным Ленинградом Жданов, со своей челядью наедали на персиках, буженине и черной икре вполне поварской упитанности рожи среди массами умирающего от голода населения» 1) .

«Ну, мы, конечно, знаем, что Жданов, который возглавлял Ленинград, что он был жуткая сволочь, что ему персики возили свежие на самолетах. Вот, ему-то как раз возили, ему-то как раз возили на самолетах» 2) .

«Был у Жданова по делам водоснабжения. Еле пришел, шатался от голода… Шла весна 1942 года. Если бы я увидел там много хлеба и даже колбасу, я бы не удивился. Но там в вазе лежали пирожные буше» 3) .

«Согласно такой логике в Питере непременно надо вывесить [портреты] тов. Жданова, который исправно кушал свежие фрукты и овощи, доставляемые ему самолетами в течение всей блокады» 4) .

«Жданов (тот самый, который во время блокады ел икру, ананасы и персики в умирающем с голоду Ленинграде)» 5) .

Как водится, никаких достоверных свидетельств об «обжирании» Жданова деликатесами разоблачители не приводят. Самим же современникам Жданова эта картина представлялась крайне сомнительной.

Серго Берия писал: «Скажем, при всей моей антипатии к Жданову, не могу принять на веру разговоры о том, как в Смольном в дни блокады устраивали пиры. Не было этого. И говорю так не в оправдание Жданова или кого-то другого из руководителей осажденного Ленинграда. Беда в том, что зачастую мы исходим сегодня из нынешних понятий. А тогда все, поверьте, было строже. И дело не в Жданове. Попробовал бы он позволить себе нечто подобное…

Что скрывать, армейский паек — не блокадная пайка. Но — паек. Не больше. А все эти экзотические фрукты, благородные вина на белоснежных скатертях — выдумка чистой воды. И не следует, видимо, приписывать Жданову лишние грехи — своих у него было предостаточно…» 6) .

Д. Коменденко приводит в своей статье о блокаде Ленинграда обзор данных о быте высшего руководства, в том числе Жданова:

«Сохранилось достаточное количество свидетелей, чтобы утверждать, что никакими особыми излишествами в быту (и, в частности, в питании) А. А. Жданов не отличался. Уже упоминавшийся В. И. Демидов опросил в конце 1980-х гг. ряд сотрудников Смольного (официантку, двух медсестёр, нескольких помощников членов военсовета, адъютантов и т. п.), все они отмечали неприхотливость Жданова.

Как вспоминала одна из двух дежурных официанток Военного совета фронта А. А. Страхова (Хомякова), во второй декаде ноября 1941 года Жданов вызвал её и установил жёстко фиксированную урезанную норму расхода продуктов для всех членов военсовета (командующему М. С. Хозину, себе, А. А. Кузнецову, Т. Ф. Штыкову, Н. В. Соловьёву): «Теперь будет так…». «…Чуток гречневой каши, щи кислые, которые варил ему дядя Коля (его личный повар – Авт.), – верх всякого удовольствия. », – рассказывала она же.

Оператор располагавшегося в Смольном центрального узла связи М. Х. Нейштадт вспоминал: «Честно скажу, никаких банкетов я не видел. Один раз при мне, как и при других связистах, верхушка отмечала 7 ноября всю ночь напролёт. Были там и главком артиллерии Воронов, и расстрелянный впоследствии секретарь горкома Кузнецов. К ним в комнату мимо нас носили тарелки с бутербродами. Солдат никто не угощал, да мы и не были в обиде… Но каких-то там излишеств не помню. Жданов, когда приходил, первым делом сверял расход продуктов. Учёт был строжайший. Поэтому все эти разговоры о «праздниках живота» больше домыслы, нежели правда.. Жданов был первым секретарём обкома и горкома партии, осуществлявшим всё политическое руководство. Я запомнил его как человека, достаточно щепетильного во всём, что касалось материальных вопросов».» 7)

Следует помнить, что у Жданова был диабет 8) , и приписываемая ему диета на деле означала бы смертный приговор. Разумеется, паек руководящих работников отличался в лучшую сторону от пайков ряда других категорий насления, но приписываемых Жданову излишеств он не включал: «…Жданов вернулся с небольшим черным мешочком, затянутым тесемкой. Точно такой же мешочек я увидел в руках Ворошилова. «Что они в них хранят?» — разобрало меня любопытство. В столовой все выяснилось. В Ленинграде на все продукты питания была введена жесткая карточная система. В черных мешочках Жданов и Ворошилов хранили выданные им на несколько дней вперед хлеб и галеты» 9) .

Обратим внимание на то, что при характеристике питания партийного руководства Ленинграда, вне связи с Ждановым лично, также часто допускаются определенные передержки. Речь идёт, например, о часто цитируемом дневнике Рибковского 10) , где он описывает свое пребывание в партийном санатории весной 1942 г., описывая питание как очень неплохое.

Следует помнить, что в том источнике речь идёт о марте 1942 года, т.е. периоде после запуска железнодорожной ветки от Войбокало до Кабоны, для которого характерно завершение продовольственного кризиса и возвращение уровня питания к допустимым нормам 11) . «Сверхсмертность» в это время имела место только из-за последствий голода, для борьбы с которыми наиболее истощенных ленинградцев направляли в специальные лечебные учреждения (стационары), созданные при многих предприятиях и фабриках зимой 1941/1942 12) :

«По решению Городского комитета партии и Военного совета Ленинградского фронта на многих предприятиях и при районных поликлиниках зимой 1941/42 г. были открыты специальные лечебные учреждения (стационары) для наиболее истощенных жителей. В январе 1942 г. в гостинице «Астория» был открыт стационар на 200 коек для ослабевших от голода работников науки и культуры. Зимой и весной 1942 г. в 109 стационарах города, поправили свое здоровье 63 740 ленинградцев, главным образом рабочие фабрик и заводов» 13) .

Рибковский до устройства на работу в горком в декабре был безработным и получал наименьший «иждивенческий» паек, в результате он был сильно истощён, поэтому 2 марта 1942 года был отправлен на семь дней в лечебное учреждение для сильно истощенных людей. Питание в этом стационаре соответствовало госпитальным либо санаторным нормам, действовавшим в тот период.

В дневнике он честно пишет: «Товарищи рассказывают, что районные стационары нисколько не уступают горкомовскому стационару, а на некоторых предприятиях есть такие стационары, перед которыми наш стационар бледнеет» 14) . Таким образом, часто цитируемые записи из данного источника говорят не о привилегиях партийной номенклатуры, а об успешном восстановлении социальной инфраструктуры весной 1942 г.

источник

Долгое время он был главным идеологом советского государства, другом Сталина, «бомбил» Анну Ахматову и Зощенко, пережил блокаду, а на кинохронике со своих похорон нес собственный гроб.

У Андрея Жданова уникальная «карьерная судьба». У него не было серьезного образования, но при этом он считался интеллектуалом. Жданов окончил несколько классов реального училища, затем полгода проучился на первом курсе Московского сельскохозяйственного института и прошел четыре месяца Тифлисского училища прапорщиков. В 1917 году Жданов попал в один из запасных полков, где очень пригодились его качества агитатора. Именно по идеологической стезе и будет развиваться его карьера. Жданов учил народ политграмоте, был членом Тверского губкома РКП (б) и редактором “Тверской правды”, председателем губисполкома Тверской области. Замеченный Сталиным, в 1924 году он становится Первым секретарем Нижегородской области. В 1925 году 29-летний Жданов – уже кандидат в члены ЦК, а чуть позже и член ЦК. Не отмеченный военными достижениями, прапорщик, в годы войны Жданов — генерал-полковник.

Жданов был тем человеком, которому Сталин делегировал выполнение «грязной работы». У Жданова был несомненный талант агитатора. Кроме того, он не сдерживал себя в средствах. По свидетельству историка Мильчакова после поездки Жданова в Башкирию было арестовано 342 человека из числа партийного и советского актива. После “чистки”, осуществленной Ждановым в Татарской парторганизации, было репрессировано 232 человека, и почти все они были расстреляны. В Оренбургской области за пять месяцев 1937 г. было арестовано 3655 человек, из них половина приговорена к ВМН. Жданов нашел эти меры “недостаточными”, и только по спискам НКВД, которые рассматривались в Политбюро после поездки Жданова, было репрессировано еще 598 человек.

Андрей Жданов прославился не только своим участием в репрессиях, но и активной деятельностью в деле «душения творческих свобод». 3 апреля 1946 года, когда в Колонном Зале Дома Союзов Анна Ахматова начала читать свои стихи, весь зал встал. Сталину об этом доложили, и его мгновенный вопрос был: “Кто организовал вставание?”. Конечно, вставание никто не организовывал, но Анна Ахматова стала личным врагом Сталина, а значит и Жданова, который выполнял обязанности секретаря ЦК по идеологии, а потому это касалось его напрямую. 1 сентября 1946 года Андрей Жданов делает свой знаменитый доклад о журналах “Звезда” и “Ленинград”. В докладе он шельмует Анну Ахматову со всем великолепным мастерством партийного демагога. Он называет творчество Ахматовой “поэзией взбесившейся барыньки, мечущейся между будуаром и молельной… Не то монахиня, не то блудница, а вернее, блудница и монахиня, у которой блуд смешан с молитвой”. Прошелся Жданов и по киноискусству. Была забракована вторая серия фильма “Иван Грозный” Сергея Эйзенштейна, фильмы классиков кино В. Пудовкина и Г.Козинцева. Были осуждены за “антинародное направление” в искусстве композиторы Шостакович и Прокофьев.

Хрущев любил рассказывать про то, что Жданов был запойным пьяницей: “Страдая многочисленными недугами, он потерял силу воли и не мог уже контролировать себя в питейных делах. На него жалко было смотреть». По воспоминаниям, во время банкетов, когда все пили вина и более крепкие напитки, Жданову, который находился под пристальным надзором Сталина, приходилось пить фруктовую воду и соки. Если на мероприятиях Жданова ограничивали, то дома он себе в выпивке не отказывал. Алкоголь был одним из факторов развития стенокардии Жданова, а косвенно стал причиной его смерти.

Проступки Жданова, его часто безосновательную жестокость, во многом окупает то, что он выжил в блокадном Лениграде, но и тут не все так однозначно. Героем-блокадником Жданова можно назвать с большой натяжкой. Сегодня у историков достаточно свидетельств того, что в блокаду Ленинградом руководил не Жданов, а Алексей Кузнецов – второй секретарь обкома и горкома. “Несмотря на царивший в городе голод, Жданов, по воспоминаниям современников, не собирался разделять с жителями трудность блокады и ни в чем себе не отказывал; ему напрямую с Большой земли доставлялись продукты, в том числе даже блины и фрукты». Жданов на людях не появлялся, не выступал в блокадном Ленинграде даже по радио, а в 1943 году был эвакуирован в Москву, где в Кремлевской больнице пролежал два месяца с «грудной жабой».

Несмотря на всю «душительскую» деятельность Жданова на посту главного идеолога государства, нельзя не отметить и благие начинания, осуществленные Андреем Александровичем. Именно по его распоряжению уже через два года после войны, в 1947 году, начал выходить журнал «Вопросы философии» и возникло Издательство иностранной литературы. Конечно, это были стратегические ходы (государство не могло позволить развиваться советской философии и «импортом западных идей» самотеком), но и журнал, и издательство существуют и сегодня, уже без идеологической «начинки».

До сих пор причины смерти Жданова достоверно не установлены. Известно, что у Жданова было два инфаркта, но когда в 1952 году были подняты все архивные документы Лечсанупра, они указывали достаточно ясно либо на ошибку в диагнозе, либо на злой умысел или, во всяком случае, на небрежность, недопустимую для кремлевских врачей. Смерть Жданова имела роковые последствия. Расследование причин смерти стало импульсом, перезапустившим знаменитое «дело врачей». Кроме того, после смерти Жданова началось так называемое «ленинградское дело». Парадоксально, но траур по Жданову продлился только пару дней, память его не была увековечена, о нем предпочли забыть. Казусом обернулись даже съемки кинохроники похорон Жданова. Пленка оказалось бракованной и фильм буквально склеивали из архивных материалов с прошлых похорон. На одном из кадров хроники Андрей Жданов нес собственный гроб.

источник

Красовский и ему подобные участвуют в рождении «новой истории», зачёркивающую историю реальную. Осознанно или нет – не важно. Они отрицают возможность человека оставаться Человеком. По причине того, что сами не видят для себя возможности оставаться людьми в аналогичных условиях. Эта попытка Красовского паскудна ещё и тем, что планируемые им к вбитию в мозг молодёжи модели поведения основаны на давно разоблачённых в исторической литературе фейках. И, к сожалению, только в исторической литературе:

«К сожалению, все эти байки, из года в год повторяемые легковесными «журналистами» и запоздалыми борцами со сталинизмом, разоблачаются только в специализированных исторических публикациях. Впервые они были рассмотрены и опровергнуты еще в середине 90-х гг. в ряде документальных сборников по истории блокады. Увы, тиражам исторических и документальных исследований не приходиться конкурировать с жёлтой прессой»
– пишет историк А. Волынец.

Вашему вниманию выдержки из его книги «Жданов», вышедшей в серии ЖЗЛ, посвящённые этой больной для Красовского (и известного Сванидзе) теме.

… Зато альтернативно одарённые всех мастей любят «вспоминать» как Жданов «обжирался» в городе, умиравшем от голода. Тут в ход идут самые феерические байки, обильными тиражами наплодившиеся ещё в «перестроечном» угаре. И уже третий десяток лет привычно повторяется развесистая клюква: о том, как Жданов, дабы спастись от ожирения в блокадном Ленинграде, играл в «лаун-тенис» (видимо, диванным разоблачителям очень уж нравится импортное словечко «лаун»), как ел из хрустальных ваз пирожные «буше» (ещё одно красивое слово) и как объедался персиками, специально доставленными самолётом из партизанских краёв. Безусловно, все партизанские края СССР просто утопали в развесистых персиках…

Впрочем, у персиков есть не менее сладкая альтернатива – так Евгений Водолазкин в «Новой газете» накануне Дня победы, 8 мая 2009 г. публикует очередную ритуальную фразу про город «с Андреем Ждановым во главе, получавшим спецрейсами ананасы». Показательно, что доктор филологических наук Водолазкин не раз с явным увлечением и смаком повторяет про эти «ананасы» в целом ряде своих публикаций (Например: Е.Водолазкин «Моя бабушка и королева Елизавета. Портрет на фоне истории» / украинская газета «Зеркало недели» №44, 17 ноября 2007 г.) Повторяет, конечно же, не потрудившись привести ни малейшего доказательства, так – мимоходом, ради красного словца и удачного оборота – почти ритуально.

Поскольку заросли ананасов в воюющем СССР не просматриваются, остаётся предположить, что по версии г-на Водолазкина данный фрукт специально для Жданова доставлялся по ленд-лизу… Но в целях справедливости к уязвленному ананасами доктору филологических наук, заметим, что он далеко не единственный, а всего лишь типичный распространитель подобных откровений. Нет нужды приводить на них ссылки – многочисленные примеры такой публицистики без труда можно найти в современном русскоязычном интернете.

К сожалению, все эти байки, из года в год повторяемые легковесными «журналистами» и запоздалыми борцами со сталинизмом, разоблачаются только в специализированных исторических публикациях. Впервые они были рассмотрены и опровергнуты еще в середине 90-х гг. в ряде документальных сборников по истории блокады. Увы, тиражам исторических и документальных исследований не приходиться конкурировать с жёлтой прессой…

Вот что рассказывает в изданном в Петербурге в 1995 г. сборнике «Блокада рассекреченная» писатель и историк В.И.Демидов:

«Известно, что в Смольном во время блокады вроде бы никто от голода не умер, хотя дистрофия и голодные обмороки случались и там. С другой стороны, по свидетельству сотрудников обслуги, хорошо знавших быт верхов (я опросил официантку, двух медсестёр, нескольких помощников членов военсовета, адъютантов и т.п.), Жданов отличался неприхотливостью: «каша гречневая и щи кислые — верх удовольствия».
Что касается «сообщений печати», хотя мы и договорились не ввязываться в полемику с моими коллегами, — недели не хватит. Все они рассыпаются при малейшем соприкосновении с фактами. «Корки от апельсинов» обнаружили будто бы на помойке многоквартирного дома, где якобы жительствовал Жданов (это «факт» — из финского фильма «Жданов — протеже Сталина»). Но вы же знаете, Жданов жил в Ленинграде в огороженном глухим забором — вместе с «помойкой» — особняке, в блокаду свои пять-шесть, как у всех, часов сна проводил в маленькой комнате отдыха за кабинетом, крайне редко — во флигеле во дворе Смольного. И «блины» ему личный шофёр (ещё один «факт» из печати, из «Огонька») не мог возить: во флигеле жил и личный ждановский повар, «принятый» им ещё от С.М. Кирова, «дядя Коля» Щенников.Писали про «персики», доставлявшиеся Жданову «из партизанского края», но не уточнив: был ли зимой 1941-1942 года урожай на эти самые «персики» в псковско-новгородских лесах и куда смотрела головой отвечавшая за жизнь секретаря ЦК охрана, допуская к его столу сомнительного происхождения продукты. »

Оператор располагавшегося во время войны в Смольном центрального узла связи Михаил Нейштадт вспоминал:
«Честно скажу, никаких банкетов я не видел. Один раз при мне, как и при других связистах, верхушка отмечала 7 ноября всю ночь напролет. Были там и главком артиллерии Воронов, и расстрелянный впоследствии секретарь горкома Кузнецов. К ним в комнату мимо нас носили тарелки с бутербродами, Солдат никто не угощал, да мы и не были в обиде… Но каких-то там излишеств не помню. Жданов, когда приходил, первым делом сверял расход продуктов. Учет был строжайший. Поэтому все эти разговоры о “праздниках живота” больше домыслы, нежели правда… Жданов был первым секретарем обкома и горкома партии осуществлявшим все политическое руководство. Я запомнил его как человека, достаточно щепетильного во всем, что касалось материальных вопросов».

Читайте также:  Детское ожирение фото мальчиков

Даниил Натанович Альшиц (Аль), коренной петербуржец, доктор исторических наук, выпускник, а затем профессор истфака ЛГУ, рядовой ленинградского народного ополчения в 1941 году, пишет в недавно вышедшей книге:
«…По меньшей мере смешно звучат постоянно повторяемые упреки в адрес руководителей обороны Ленинграда: ленинградцы-де голодали, а то и умирали от голода, а начальники в Смольном ели досыта, “обжирались”. Упражнения в создании сенсационных “разоблачений” на эту тему доходят порой до полного абсурда. Так, например, утверждают, что Жданов объедался сдобными булочками. Не могло такого быть. У Жданова был диабет и никаких сдобных булочек он не поедал…Мне приходилось читать и такое бредовое утверждение — будто в голодную зиму в Смольном расстреляли шесть поваров за то, что подали начальству холодные булочки. Бездарность этой выдумки достаточно очевидна. Во-первых, повара не подают булочек. Во-вторых, почему в том, что булочки успели остыть, виноваты целых шесть поваров? Все это явно бред воспаленного соответствующей тенденцией воображения».

Как вспоминала одна из двух дежурных официанток Военного совета Ленинградского фронта Анна Страхова, во второй декаде ноября 1941 года Жданов вызвал её и установил жёстко фиксированную урезанную норму расхода продуктов для всех членов военсовета Ленинградского фронта (командующему М.С. Хозину, себе, А.А. Кузнецову, Т.Ф. Штыкову, Н.В. Соловьёву). Участник боёв на Невском пятачке командир 86-й стрелковой дивизии (бывшей 4-й Ленинградской дивизия народного ополчения) полковник Андрей Матвеевич Андреев, упоминает в мемуарах как осенью 1941 г., после совещания в Смольном, видел в руках Жданова небольшой черный кисет с тесемкой, в котором член Политбюро и Первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) носил полагавшейся ему пайковый хлеб – хлебная пайка выдавалась руководству несколько раз в неделю на два-три дня вперёд.

Конечно, это не были 125 грамм, полагавшихся иждивенцу в самый кризисный период блокадного снабжения, но, как видим, и пирожными с лаун-теннисом тут не пахнет.

Действительно, в период блокады высшее государственное и военное руководство Ленинграда снабжалось куда лучше, чем большинство городского населения, но без любимых разоблачителями «персиков» – здесь господа разоблачители явно экстраполируют на то время собственные нравы… Предъявлять же руководству блокадного Ленинграда претензии в лучшем снабжении – значит предъявлять такие претензии и солдатам Ленфронта, питавшимся в окопах лучше горожан, или обвинять лётчиков и подводников, что они в блокаду кормились лучше рядовых пехотинцев. В блокадном городе всё без исключения, в том числе и эта иерархия норм снабжения, подчинили целям обороны и выживания, так как разумных альтернатив тому, чтобы устоять и не сдаться, у города просто не было…

Показательный рассказ о Жданове в военном Ленинграде оставил Гаррисон Солсбери, шеф московского бюро «Нью-Йорк таймс». В феврале 1944 г. этот хваткий и дотошный американский журналист прибыл в только что освобожденный от блокады Ленинград. Как представитель союзника по антигитлеровской коалиции он посетил Смольный и иные городские объекты. Свою работу о блокаде Солсбери писал уже в 60-е гг. в США, и его книгу уж точно невозможно заподозрить в советской цензуре и агитпропе.

По словам американского журналиста, большую часть времени Жданов работал в своем кабинете в Смольном на третьем этаже:
«Здесь он работал час за часом, день за днем. От бесконечного курева обострилась давняя болезнь, – астма, он хрипел, кашлял… Глубоко запавшие, угольно-темные глаза горели; напряжение испещрило его лицо морщинами, которые резко обострились, когда он работал ночи напролет. Он редко выходил за пределы Смольного, даже погулять поблизости.

В Смольном была кухня и столовая, но почти всегда Жданов ел только в своем кабинете. Ему приносили еду на подносе, он торопливо ее проглатывал, не отрываясь от работы, или изредка часа в три утра ел по обыкновению вместе с одним-двумя главными своими помощниками… Напряжение зачастую сказывались на Жданове и других руководителях.Эти люди, и гражданские и военные, обычно работали по 18, 20 и 22 часа в сутки, спать большинству из них удавалось урывками, положив голову на стол или наскоро вздремнув в кабинете. Питались они несколько лучше остального населения.Жданов и его сподвижники, также как и фронтовые командиры, получали военный паек: 400, не более, граммов хлеба, миску мясного или рыбного супа и по возможности немного каши. К чаю давали один-два куска сахара. … Никто из высших военных или партийных руководителей не стал жертвой дистрофии. Но их физические силы были истощены. Нервы расшатаны, большинство из них страдали хроническими заболеваниями сердца или сосудистой системы. У Жданова вскоре, как и у других, проявились признаки усталости, изнеможения, нервного истощения».

Действительно, за три года блокады Жданов, не прекращая изнурительной работы, перенёс «на ногах» два инфаркта. Его одутловатое лицо больного человека через десятилетия даст повод сытым разоблачителям, не вставая с тёплых диванов, шутить и лгать о чревоугодии руководителя Ленинграда во время блокады.

Валерий Кузнецов, сын Алексея Александровича Кузнецова, второго секретаря Ленинградского обкома и горкома ВКП(б), ближайшего помощника Жданова в годы войны, в 1941 г. пятилетний мальчик, ответил на вопрос корреспондентки о питании ленинградской верхушки и столовой Смольного в период блокады:

«Я обедал в той столовой и хорошо помню, как там кормили. На первое полагались постные, жиденькие щи. На второе – гречневая или пшенная каша да еще тушенка. Но настоящим лакомством был кисель. Когда же мы с папой выезжали на фронт, то нам выделяли армейский паек. Он почти не отличался от рациона в Смольном. Та же тушенка, та же каша.

– Писали, что в то время, как горожане голодали, из квартиры Кузнецовых на Кронверкской улице пахло пирожками, а Жданову на самолете доставлялись фрукты…

– Как мы питались, я уже вам рассказал. А на Кронверкскую улицу за все время блокады мы приезжали с папой всего-то пару раз. Чтобы взять деревянные детские игрушки, ими растопить печку и хоть как-то согреться, и забрать детские вещи. А насчет пирожков. Наверное, достаточно будет сказать, что у меня, как и у прочих жителей города, была зафиксирована дистрофия.

Жданов… Понимаете, меня папа часто брал с собой в дом Жданова, на Каменный остров. И если бы у него были фрукты или конфетки, он бы наверняка уж меня угостил. Но такого я не припомню».
Когда с Красовским случится диабет, он перейдёт на пирожные и апельсины.

Красовский — это вот это.

источник

Интересное исследование неизвестной стороны жизнь в блокадном Ленинграде. Об этом не говорили, это не афишировали — но выжившие знали и помнили.

В осажденном Ленинграде существовали рынки, хотя подвоз продуктов на них практически прекратился. Стихийная, вольная торговля в городе не только не исчезла, но неудержимо увеличивалась в масштабах, реагируя на колоссальную нехватку продуктов фантастическим ростом цен. Однако блокадный рынок стал единственным дополнением к скудному рациону питания, а нередко источником выживания. Почти две трети населения города искали спасения на рынке, на толкучке, а также у знакомых и незнакомых «коммерсантов». Что из себя представлял рынок в осажденном городе? Сам рынок закрыт. Торговля идет вдоль Кузнечного переулка от Марата до Владимирской площади и дальше по Большой Московской. Взад и вперед ходят людские скелеты, замотанные ни весть во что, в свисающих с них разномастных одеждах. Они вынесли сюда все, что могли, с одним желанием – обменять на еду. Собственно рынок был закрыт, а люди ходили взад-вперед по Кузнечному переулку перед зданием рынка и заглядывали друг другу через плечо. (На фото – Кузнечный рынок).

Большинство участников блокадной рыночной торговли составляли обычные горожане, стремившиеся приобрести какую-либо пищу за деньги или выменять ее на свои вещи. Это были ленинградцы, получавшие иждивенческие карточки, нормы выдачи продуктов по которым не давали шанса на жизнь. Впрочем, были здесь не только иждивенцы, но и рабочие, военные, с большими нормами питания, но, тем не менее остро нуждавшиеся в дополнительной пище или стремившиеся произвести обмен в самых разных, порой немыслимых сочетаниях.

Желавших купить или обменять свои вещи на еду на рынке было значительно больше обладателей вожделенных продуктов. Поэтому важными персонажами рыночной торговли были спекулянты. Они ощущали себя хозяевами положения на рынке и не только. Ленинградцы были потрясены. «Обыкновенные люди вдруг обнаружили, что у них мало общего с торговцами, возникшими вдруг на Сенном рынке. Какие-то персонажи прямо со страниц произведений Достоевского или Куприна. Грабители, воры, убийцы, члены бандитских шаек бродили по ленинградским улицам и, казалось, приобретали большую власть, когда наступала ночь. Людоеды и их пособники. Толстые, скользкие, с неумолимо стальным взглядом, расчетливые. Самые жуткие личности этих дней, мужчины и женщины».

В поведении, организации своего «бизнеса» эти люди проявляли большую осторожность. «На рынке обычно продавался хлеб, иногда целыми буханками. Но продавцы вынимали его с оглядкой, буханку держали крепко и прятали под пальто. Они боялись не милиции, они отчаянно боялись воров и голодных бандитов, способных в любой момент вынуть финский нож или просто ударить по голове, отобрать хлеб и убежать» .

В дневниках и мемуарах блокадники нередко пишут о шокировавших их социальных контрастах на улицах блокадного Ленинграда. «Вчера Татьяне принесли полкило пшена за 250 р. Даже я поразилась наглости спекулянтов, но все же взяла, т. к. положение остается критическим, – свидетельствует 20 марта 1942 г. сотрудница Публичной библиотеки М. В. Машкова. – …Жизнь удивительная, можно подумать, что все это дурной сон» .

Еще один тип продавца-покупателя – военнослужащий, который был весьма желанен как торговый партнер для большинства блокадников, особенно для женщин, составлявших преобладающую часть очередей в магазинах и большую часть посетителей ленинградских рынков. «На улицах, – записывает в дневнике в ноябре 1941 г. военный корреспондент П. Н. Лукницкий, – все чаще плеча моего касаются женщины: “Товарищ военный, вино вам не нужно?” И на короткое: “Нет!” – робкое оправдание: “Я думала на хлеб променять, грамм бы хоть двести, триста…”».

Среди участников блокадного торга были особые, страшные персонажи. Речь идет о продавцах человеческого мяса. «На Сенном рынке люди шли сквозь толпу, как во сне. Бледные, как призраки, худые, как тени. Лишь иногда появлялись вдруг мужчина или женщина с лицом полным, румяным, каким-то рыхлым и одновременно жестким. Толпа вздрагивала с отвращением. Говорили, что это людоеды».
О том, что на рынках города предлагали купить человечину, блокадники вспоминают нередко, в частности, о продававшемся на толкучке на Светлановской площади студне. «На Сенной площади (там был рынок) продавали котлеты, – вспоминает инвалид войны Э. К. Худоба. – Продавцы говорили, что это конина. Но я уже много времени не видел в городе не только лошадей, но и кошек. Давно не летали над городом птицы».
Блокадница И. А. Фисенко вспоминает о том, как она осталась голодной, когда ее отец вылил кастрюлю имевшего специфический запах и сладковатый вкус бульона, сваренного из человечьего мяса полученного матерью в обмен на обручальное кольцо».
Правда, за все время блокады только 8 арестованных граждан заявили, что они убивали людей в целях продажи человеческого мяса. Обвиняемый С. рассказывал, как они с отцом неоднократно убивали спящих у них людей, затем разделывали трупы, засаливали мясо, варили его и под видом конины обменивали на вещи, водку, табак.

В блокадном городе «… можно быстро разбогатеть, будучи шкуродером, – свидетельствует рабочий А. Ф. Евдокимов. – А шкуродеров развелось последнее время очень много, и торговля с рук процветает не только на рынках, но у каждого магазина».21 «Имея мешок крупы или муки, можно стать обеспеченным человеком. И подобная сволочь в изобилии расплодилась в вымирающем городе».
«Уезжают многие, – записывает 20 февраля 1942 г. в дневнике С. К. Островская. – Эвакуация – тоже прибежище спекулянтов: за вывоз на машине – 3000 р. с головы, на самолете – 6000 р. Зарабатывают гробовщики, зарабатывают шакалы. Спекулянты и блатмейстеры представляются мне не иначе, как трупными мухами. Какая мерзость!»

«Люди ходят как тени, одни опухшие от голода, другие – ожиревшие от воровства из чужих желудков, – записывает 20 июня 1942 г. в дневнике фронтовик, секретарь комитета ВЛКСМ завода им. Сталина Б. А. Белов. – У одних остались глаза, кожа да кости и несколько дней жизни, у других появились целые меблированные квартиры, и платяные шкафы полны одеждой. Кому война – кому нажива. Эта поговорка в моде нынче. Одни ходят на рынок купить двести грамм хлеба или выменять еду на последнее трико, другие навещают комиссионные магазины, оттуда выходят с фарфоровыми вазами, сервизами, с мехами – думают долго прожить. … кто смел тот и съел. Одни обтрепались, износились, обветшали, как платьем, так и телом, другие лоснятся жиром и щеголяют шелковыми тряпками».

«Сегодня шла “Марица”. Театр был битком набит, – записывает в дневнике в марте 1942 г. учитель А. И. Винокуров. – Среди посетителей преобладают военные, официантки из столовых, продавщицы продовольственных магазинов и т. п. – люд, обеспеченный в эти ужасные дни не только куском хлеба, а и весьма многим».
«Был на “Сильве” в Александринке. Странно смотреть, как артисты поют и пляшут. Глядя на золото и бархат ярусов, на пестрые декорации, можно забыть о войне и хорошо посмеяться. Но у хористок под гримом – следы дистрофии. В зале много военных в скрипящих портупеях и завитых девушек нарпитовского типа» (23 июля 1942 г.).
Такие же эмоции вызывает значительная часть театральной публики у М. В. Машковой: «Чтобы вырваться из плена голода и забыться от смрада смерти, поплелись сегодня с Верой Петровной в Александринку где ставит спектакли Музыкальная комедия. … Народ, посещающий театр, какой-то неприятный, подозрительный. Бойкие розовые девчонки, щелкоперы, выкормленные военные, чем то напоминает НЭП. На фоне землистых истощенных ленинградских лиц эта публика производит отталкивающее впечатление».

Резко негативное отношение вызывали у ленинградцев те, кто не просто не голодал, но наживался на этой трагической ситуации. Прежде всего, речь идет о тех, кого блокадники видели чаще всего – о продавцах магазинов, работниках столовых и т. д. «Как омерзительны эти сытые, пышно-белые “талонщицы”, вырезающие в столовых и магазинах карточные талоны у голодающих людей и ворующие у них хлеб и продукты, – записывает 20 сентября 1942 г. в дневнике блокадница А. Г. Берман. – Это делается просто: “по ошибке” вырезают больше положенного, а голодный человек обнаруживает это только дома, когда никому уже ничего доказать нельзя».

«С кем ни беседуешь, от всех слышишь, что последний кусок хлеба, и тот полностью не получить, – записывает 6 июня 1942 г. в дневнике Б. А. Белов. – Воруют у детей, у калек, у больных, у рабочих, у жителей. Те, кто работает в столовой, в магазинах, или на хлебозаводе – сегодня являются своеобразным буржуа. Какая-нибудь судомойка живет лучше инженера. Мало того, что она сама сыта, она еще скупает одежду и вещи. Сейчас поварской колпак имеет такое же магическое действие, как корона во время царизма» .

Об открытом недовольстве ленинградцев работой и работниками магазинов, столовых, крайне негативном отношении горожан к спекуляции и спекулянтам свидетельствуют документы правоохранительных органов, следивших за настроениями населения осажденного города. Согласно сообщению Управления НКВД по Ленинградской области и Ленинграду от 5 сентября 1942 г., среди населения города увеличилось количество высказываний, выражающие недовольство работой столовых и магазинов. Горожане говорили, что работники торговли и снабжения расхищают продукты питания, спекулируют ими, обменивают на ценные вещи. В письмах из Ленинграда горожане писали: «Паек нам полагается хороший, но дело в том, что в столовой крадут много»; «Есть люди, которые голода не ощущали и сейчас с жиру бесятся. Посмотреть на продавщицу любого магазина, на руке у нее часы золотые. На другой браслет, золотые кольца. Каждая кухарка, работающая в столовой, имеет теперь золото»; «Хорошо живут те, кто в столовых, в магазинах, на хлебозаводах работают, а нам приходится много времени тратить, чтобы получить мизерное количество пищи. А когда видишь наглость сытого персонала столовой – становится очень тяжело». За последние десять дней, констатируется в сообщении Управления НКВД, подобных сообщений зарегистрировано 10 820, что составляет 1 сообщение на 70 человек населения Ленинграда.

Спекулянты, с которыми блокадники сталкивались на городских рынках и толкучках, бывали и в домах ленинградцев, вызывая еще больше омерзения и ненависти.
«Однажды в нашей квартире появился некий спекулянт – розовощекий, с великолепными широко поставленными голубыми глазами, – вспоминает литературовед Д. Молдавский. – Он взял какие-то материнские вещи и дал четыре стакана муки, полкило сухого киселя и еще что-то. Я встретил его уже спускающегося с лестницы. Я почему-то запомнил его лицо. Хорошо помню его холеные щеки и светлые глаза. Это, вероятно, был единственный человек, которого мне хотелось убить. И жалею, что я был слишком слаб, чтобы сделать это…»

Попытки пресечь воровство, как правило, не имели успеха, а правдолюбцы изгонялись из системы. Художник Н. В. Лазарева, работавшая в детской больнице, вспоминает: «В детской больнице появилось молоко – очень нужный продукт для малышей. В раздаточнике, по которому сестра полу- чает пищу для больных, указывается вес всех блюд и продуктов. Молока полагалось на порцию 75 граммов, но его каждый раз недоливали граммов на 30. Меня это возмущало, и я не раз заявляла об этом. Вскоре буфетчица мне сказала: “Поговори еще и вылетишь!” И действительно, я вылетела в чернорабочие, по-тогдашнему – трудармейцы».

Приехавший с фронта в блокадный город ленинградец вспоминает: «…я встретил на Малой Садовой… свою соседку по парте Ирину Ш. веселую, оживленную, даже элегантную, причем как-то не по возрасту – в котиковой манто. Я так несказанно обрадовался ей, так надеялся узнать у нее хоть что-нибудь о наших ребятах, что сперва не обратил внимания на то, как резко выделялась Ирина на фоне окружавшего города. Я, приезжий с “большой земли”, вписывался в блокадную обстановку и то лучше.
– Ты сама чего делаешь? – улучив момент прервал я ее болтовню.
– Да… в булочной работаю… – небрежно уронила моя собеседница… . странный ответ.
Спокойно, ничуть не смутившись, молодая женщина, за два года до начала войны кончившая школу, сообщила мне, что работает в булочной – и это тоже вопиюще противоречило тому, что мы с ней стояли в центре истерзанного, едва начавшегося оживать и оправляться от ран города. Впрочем, для Ирины ситуация явно была нормальной, а для меня? Могли ли это манто и эта булочная быть нормой для меня, давно позабывшего о мирной жизни и свое нынешнее пребывание в Питере воспринимавшего как сон наяву? В тридцатые годы молодые женщины со средним образованием продавщицами не работали. Не с тем потенциалом кончали мы тогда школу… не с тем зарядом…»

Читайте также:  Детское ожирение статистика в мире

Е. Скрябина во время эвакуации со своими больными и голодными детьми помимо обычных в такой экстремальной ситуации неудобств ощутила «мучения другого порядка». Женщина и ее дети получили психологическую травму, когда после посадки в вагон жена начальника госпиталя и ее девочки «достали жареных кур, шоколад, сгущенное молоко. При виде этого изобилия давно невиданной еды Юрику сделалось дурно. Мое горло схватили спазмы, но не от голода. К обеденному времени эта семья проявила “деликатность”: свой угол она занавесила, и мы уже не видели, как люди ели кур, пирожки и масло. Трудно оставаться спокойной от возмущения, от обиды, но кому сказать? Надо молчать. Впрочем, к этому уже привыкли за многие годы».

Реалии блокадной повседневности, приходя в противоречие с традиционными представлениями о правде и справедливости, с политическими установками, побуждали ленинградца задаваться мучительными вопросами морального порядка: «Почему тыловой старшина щеголяет в коверкоте и лоснится от жира, а серый, как его собственная шинель, красноармеец, на передовой собирает поесть траву возле своего дзота? Почему конструктор, светлая голова, создатель чудесных машин стоит перед глупой девчонкой и униженно выпрашивает лепешку: “Раечка, Раечка”? А она сама, вырезавшая ему по ошибке лишние талоны, воротит нос и говорит: “Вот противный дистрофик!”»

Большинство блокадников крайне негативно относились к спекулянтам, наживавшимся на голоде, безвыходном положении сограждан. В то же время, отношение ленинградцев к полукриминальной и преступной блокадной коммерции было двойственным. Противоречие порождалось ролью, которую играли спекулянты в судьбе очень многих блокадников. Как и во время гражданской войны, когда благодаря преследуемым советской властью мешочникам многим петроградцам удалось пережить голод, так и в период блокады значительная часть жителей города не просто рассчитывала встретиться на рынке, но стремилась наладить отношения (если были вещи для обмена) с теми, у кого была еда .

Учитель К.В. Ползикова-Рубец оценивает как исключительное везение то, что в самое тяжелое время – в январе 1942 г., случайный человек продал ее семье два с половиной килограмма мороженой брюквы, а на другой день случилась новая удача – приобретение килограмма конины.
Очевидна и огромна радость начальника отделения Управления дорожного строительства Октябрьской железной дороги И. И. Жилинского, приобретшего хлеб с помощью посредницы: «Ура! М. И. принесла за крепдешиновое платье 3 кило хлеба» (10 февраля 1942 г.)

«Бизнес» блокадных спекулянтов был основан прежде всего на хищениях продуктов питания из государственных источников. «Коммерсанты» наживались на недоедании, голоде, болезнях и даже смерти сограждан. В этом не было ничего нового. Такое не раз случалось в истории России, особенно во время социальных катаклизмов. Не стал исключением и период ленинградской блокады. Наиболее ярко стремление выжить одних и желание нажиться других проявилось на стихийных торжищах осажденного города. Поэтому блокада для первых стала апокалипсисом, для вторых – временем обогащения .

Да, и в нынешнее время сограждане наживаются на бедах соотечественников. Вспомните «санкции». Ценник на многие товары подскочил в два и более раза не из-за вводимых ограничений западных стран, а в результате жадности современных российский барыг, которые использовали санкции для оправдания своей алчности, завышенных до невозможности цен…

источник

22 июня 1941 года тысячи питерцев выстроились в очереди возле военкоматов. Но были и другие — те, кто поспешил к продуктовым магазинам. Они запасались сахаром, консервами, мукой, салом, растительным маслом. Но не для того, чтобы прокормиться, а для того, чтобы потом продать все эти запасы или обменять их на золото и драгоценности. За буханку хлеба или банку сгущенного молока спекулянты заламывали астрономические суммы. Горожане считали их едва ли не самыми страшными из преступников, действовавших в Ленинграде в дни блокады.

Руководители Ленинграда в первые дни войны были уверены в том, что враг никогда не подойдет к стенам города. К сожалению, события начали развиваться по другому сценарию.

В первый же день блокады, 8 сентября 1941 года, запылали Бадаевские склады, город остался без сахара и множества других продуктов. А карточную систему в Ленинграде ввели только 18 июля, когда фашисты стояли уже под Лугой.

Тем временем ушлые работники торговли, спекулянты и прочий дальновидный народ уже набивали свои кладовые всем, чем только можно было поживиться и что потом могло принести доход.

Уже 24 июня, на третий день войны, сотрудники ОБХСС за держали сестер Антиповых. Одна из них натаскала домой больше центнера муки и сахара, десятки банок консервов, сливочное масло — словом, все, что можно было унести из столовой, где она работала шеф-поваром. Ну а вторая притащила домой чуть ли не весь галантерейный магазин, которым заведовала.

По мере того как ухудшалось снабжение города продовольствием, набирал обороты черный рынок, цены росли ежедневно.

Сотрудники аппарата БХСС и других служб милиции выявляли тех, кто требовал за продукты ювелирные изделия, бриллианты, антикварные вещи и валюту. Результаты обысков удивляли даже видавших виды оперативников.

Нередко у спекулянтов вместе с ценностями и большими запасами продуктов изымались списки с фамилиями и адресами коммунистов и комсомольцев, членов семей офицеров и бойцов Красной армии. Так что видеть в спекулянтах только людей, которые умеют делать деньги и неинтересуются политикой, — ошибка. Война и блокада это убедительно доказали.

В ожидании «нового порядка»

Спекулянты стремились запастись именно золотом и другими ценностями — на тот случай, если в город придут фашисты и установят «новый порядок». Таких людей было немного, и рассматривать их как пятую колонну фашистов нельзя. Но горя они принесли немало. Типичным в этом плане было дело некоего Рукшина и его сообщников.

Сам Рукшин попал в поле зрения сотрудников ОБХСС еще до войны. Очень уж он на мозолил глаза, толкаясь возле скупочных пунктов «Торгсина» и «Ювелирторга». Незадолго до войны Рукшин был взят с поличным, осужден и находился в колонии. Но на свободе оставались его сообщники.

Особое внимание привлек некий Рубинштейн — оценщик одной из скупок «Ювелирторга». Он умышленно занижал стоимость ювелирных изделий, приносимых на комиссию, в несколько раз, затем сам же их покупал и тут же перепродавал — либо спекулянтам, либо через подставных лиц в ту же скупку или «Торгсин».

Активными помощниками Рубинштейна были Машковцев, Дейч и его сестра Фаина, жена Рукшина. Самому старому члену шайки было 54 года, самому молодому — 34. Все они были выходцами из богатых семей ювелиров. Несмотря на все бури, что пронеслись над страной, эти люди сумели не только сберечь, но даже приумножить свои богатства.

В 1940 году Машковцев оказался по делам службы в Ташкенте. И там он нашел золотое дно — подпольную черную биржу, где можно было купить золотые монеты и другие ценности. Навар от перепродажи купленных в Ташкенте ценностей был такой, что Машковцев бросил работу и полностью переключился на перепродажу золота.

Под стать Машковцеву были брат и сестра Дейчи. Во время НЭПа они держали несколько магазинов. Тогда же Фаина Дейч вышла замуж за Рукшина, Торговали они умело, а вырученные деньги превращали в золотые монеты и другие ценности. Свою коммерцию супруги продолжали и после ликвидации НЭПа. Сколоченная шайка строго соблюдала правила конспирации. Обходились без расписок, а все разговоры по телефону велись в иносказательной форме.

Цинизм этих людей не знал границ. Хотя на допросах они топили друг друга, но каждый задавал следователям один и тот же вопрос: вернут ли им изъятые ценности? А изъято было немало: три килограмма золота в слитках, 15 кулонов и браслетов из платины и золота, 5415 рублей в золотых монетах, 60 килограммов изделий из серебра, почти 50000 рублей наличными деньгами и. 24 килограмма сахара, консервы. И это был август 41-го!

8 сентября 1941 года замкнулось кольцо вражеской блокады. Опустели полки магазинов, росли очереди за хлебом, остановился городской транспорт, отключили телефоны, дома остались без электроэнергии. Ленинград погрузился во мрак. 20 ноября 1941 года иждивенцы стали получать 125 блокадных граммов.

В городе росло количество преступлений. Все чаще в милицейских сводках мелькала информация о кражах «на рывок» (у людей вырывали сумки с хлебным пайком), об убийствах из-за продуктовых карточек, о грабежах пустых квартир, хозяева которых ушли на фронт или уехали в эвакуацию. Заработал черный рынок.

Продукты в прямом смысле слова стоили на вес золота. За золотые монеты, украшения с бриллиантами можно было выменять кусок сливочного масла, стакан сахара или манки. При этом надо было смотреть в четыре глаза, чтобы тебя не обманули. Нередко в консервных банках находили обычный песок или приготовленные из человечины фрикадельки. Бутылки с натуральной олифой, которую делали на подсолнечном масле, заворачивали в несколько слоев бумаги, потому что олифа была лишь сверху, а вниз наливали обычную воду. В заводских столовых одни продукты подменяли другими, более дешевыми, а появившиеся излишки снова шли на черный рынок.

Типичным в этом плане было дело спекулянта Далевского, заведовавшего небольшим продуктовым ларьком. Вступив в сговор с коллегами из других торговых точек, он превратил свой ларек в место перекачки продуктов.

Далевский отправлялся на одну из толкучек, где присматривал покупателя на свои продукты. Затем следовал визит к покупателю. Торговаться Далевский умел. Его комната в коммуналке постепенно превращалась в антикварную лавочку. На стенах висели картины, шкафы были набиты дорогим хрусталем и фарфором, а в тайниках лежали золотые монеты, драгоценные камни, ордена.

Оперативники ОБХСС и уголовного розыска быстро взяли Далевского под наблюдение и выяснили, что его особенно интересуют люди, имеющие доллары и фунты стерлингов. Все началось с обычной ревизии в ларьке. Естественно, у Далев ского все было в ажуре — копейка в копейку, никаких излишков.

Далевский не испугался, считая, что это просто плановая проверка, и продолжал работать по сложившейся схеме. Вскоре в его ларьке накопился запас — более центнера продуктов. И вот тут нагрянули сотрудники ОБХСС. Дать какие-то объяснения Далевский не смог. Пришлось сознаваться.

Только изъятые монеты и ювелирные изделия потянули по государственным ценам на сумму боле 300 000 рублей. Почти во столько же были оценены хрусталь, фарфор и картины. О продуктах говорить не стоит — зимой 42-го им в блокадном Ленинграде цены не было.

Особое внимание сотрудники милиции уделяли работе карточных бюро. И надо сказать, что в самые трудные дни блокады они работали безупречно. Сюда направляли самых проверенных людей. Однако к карточкам нет-нет да и прорывались нечистоплотные дельцы. Именно такой оказалась заведующая карточным бюро Смольнинского района некая Широкова. Приписывая «мертвые души» и фиктивно уничтожая карточки ленинградцев, уехавших в эвакуацию, эта дамочка сколотила приличный капиталец. При обыске у нее изъяли без малого 100 000 рублей наличными.

Особое внимание было уделено и борьбе с фальшивомонетчиками. Надо сказать, что фальшивых денег в блокадном Ленинграде никто не печатал. На бытовом уровне они практически ничего не значили. А вот продуктовые карточки были в полном смысле слова дороже любой картины из Эрмитажа. К чести ленинградских печатников, которые изготовляли карточки, нужно сказать: ни один комплект из цеха не ушел налево, ни один сотрудник даже не попытался сунуть в карман комплект карточек, хотя у многих родственники умерли с голода. И все же.

Предприимчивые люди карточки печатали. Именно так поступали Зенкевич и Заломаев. Они имели бронь, поскольку работали на заводе, где изготовлялась продукция для фронта. Познакомившись с уборщицей цеха, где печатались карточки, Зенкевич и Заломаев уговорили ее приносить отработанные литеры и обрезки бумаги.

Типография заработала. Появились карточки, но их нужно было отоваривать. Для этого требовалось установить надежные контакты с работниками торговли. Вскоре Зенкевичу и Заломаеву удалось найти нужных людей.

Подпольная типография просуществовала три месяца. В руки расторопных дельцов перекочевали четыре тонны хлеба, более 800 килограммов мяса, центнер сахара, десятки килограммов круп, макарон, 200 банок консервов. Не забыли Зенкевич и Заломаев и о водке. По своим фальшивкам они смогли получить около 600 бутылок и сотни пачек папирос. И снова изымались у жуликов золотые монеты, украшения, норковые и котиковые манто.

Всего за время блокады сотрудники аппарата БХСС ликвидировали, по самым осторожным подсчетам, не менее десятка подпольных типографий. Фальшивомонетчиками были, как правило, люди, знавшие типографское дело, имеющие художественную подготовку и крепкие связи среди торговых работников. Без них вся работа по печатанию фальшивок теряла смысл.

Правда, не обошлось без исключений. Летом 1943 года сотрудниками ОБХСС был арестован некий Холодков, активно торговавший на толкучках сахаром, крупами и прочим дефицитом. Взяв Холодкова под наблюдение, оперативники быстро вы яснили, что он еще летом 41-го эвакуировался из Ленинграда, добрался аж до Уфы, где и за нялся карточным бизнесом. Местные сотрудники милиции прихватили уфимских торгашей, что называется, на горячем, но Холодков смог сделать себе документы и вернулся в Ленинград.

Обосновался он не в самом городе, а на станции Пелла, где снял полдома у каких-то далеких родичей. И хотя художником Холодков не был, карточки он делал хорошие. Увидев их, директор одной из булочных Володарского (Невского) района тут же взялся их отваривать. В карман жуликов потекли крупные суммы денег, золото, столовое серебро.

Ну а затем — приговор военного трибунала. Судили эту публику без пощады.

Афганский рис с Мальцевского рынка

Самым необычным делом для ленинградской милиции стало дело некоего Каждана и его сообщников. Нити этой истории протянулись от берегов Невы до Афганистана.

Каждан был снабженцем восстановительного поезда №301 и по долгу службы часто выезжал в Ташкент, где находилась основная база снабжения. Ездил он туда в персональном — правда, товарном — вагоне и стоял под погрузкой порою по два-три дня, так как в первую очередь тогда грузили воинские эшелоны. Во время одного из таких перерывов Каждан и познакомился с неким Бурлакой — сотрудником внешнеторговой фирмы, закупавшей продовольствие в Афганистане.

Рис из Афганистана шел тысячами мешков, и Бурлака сумел договориться, чтобы в каждую партию закладывали несколько лишних мешков для него лично. Затем рис продавался на среднеазиатских базарах — как правило, по стакану и по соответствующей цене.

Бурлака и Каждан встретились, судя по всему, в коммерческой чайхане случайно, но поняли друг друга с полуслова. По скольку у каждого из них в распоряжении имелся целый товарный вагон, им не составляло труда спрятать там несколько мешков риса и сухофруктов. Навар от поездок в Ташкент для Каждана и его сообщников исчислялся шести значными цифрами.

На Мальцевском рынке было небольшое фотоателье, в котором трудился расторопный паренек Яша Финкель. Но он не только проявлял пленки и печатал фотографии. В небольшом тайничке Финкель хранил рис и другие продукты, доставленные из Ташкента, распределял их между реализаторами, принимал от них деньги и сам отчитывался перед Кажданом. Собственно, с Яшиного фотоателье и начала раскручиваться цепочка.

Зачастившие в фотоателье дамы и мужчины привлекли внимание оперативников. В их руки стал все чаще попадать чистый белый рис, который изымали у спекулянтов. Такой рис ленинградцы по карточкам не получали.

Установили, что рис этот — афганский, до войны его поставляли только для ресторанов Интуриста через Ташкент. Быстро выяснили, какие организации имеют связи с Ташкентом, кто посылает туда в командировку своих сотрудников. Все сошлось на фигуре Каждана.

Обыск трехкомнатной квартиры на улице Ракова, 10 занял двое суток. Собственно, это была даже не квартира, а антикварный магазин. Дорогие картины, поповский и кузнецовский фарфор, хрусталь дорогих сортов, отделанный серебром.

Внимание оперативников привлекала детская кроватка. Ребенок спал на двух матрасах. В нижнем оказались зашиты без малого 700000 рублей и 360000 американских долларов наличными. Из цветочных горшков, из-под плинтусов вынимали украшения из золота и платины,золотые монеты и слитки.

Не менее интересными были результаты обысков у сообщников Каждана — Фагина, Гринштейна, Гутника. Сотни тысяч рублей, изделия из золота, столовое серебро. Всего у Каждана и шести его сообщников было изъято 1,5 миллиона рублей наличными, 3,5 килограмма изделий из золота, 30 штук золотых часов и другие ценности на общую сумму 4 миллиона рублей. Для сравнения: в 1943 году стоимость истребителя Як-3 или танка Т-34 составляла 100 000 рублей.

За 900 дней блокады сотрудники аппарата БХСС изъяли у спекулянтов: 23317736 рублей наличными, 4 081 600 рублей в облигациях госзайма, золотых монет на общую сумму 73 420 рублей, золотых изделий и золота в слитках — 1255 килограммов, золотых часов — 3284 штуки. По линии ОБХСС к уголовной ответственности было привлечено 14545 человек.

источник

Понравилась статья? Поделить с друзьями: